Антонина Орлова, 9 «В» класс, Гимназия №13

Бывали ли у моих дорогих читателей такие часы, когда хочется отдохнуть от окружающего вас мира, сбросить всё, что преследует и кажется таким надоедливым, что становится тошно от одной мысли, и насладиться тем счастьем, что окружает нас и вдохновляет естественной        красотой? Счастьем, что не каждый понимает? У меня бывают. В эти минуты моей жизни мне так хочется отвлечься от всей моей повседневной жизни, где обязательно присутствует слово, связанное с “электроника”, “здания”, “прогресс” и тому подобным.

Лично мне просто хочется уйти куда-нибудь подальше с книжкой в руках. В парк, например, где только начинает желтеть листва деревьев, кустов и трава, что так не присуще сине-прозрачному миру небоскребов. Книгу я выбрала ещё вчера, скажу честно, наугад: Горький “Детство”. Я помню, мы его в школе проходили. Тогда я не сильно интересовалась литературой и не считала эту книгу таковой.

Но раз подкинула мне судьба её под руку, значит, так тому и быть. Почитаю. Вспомню детство и школу.

Уже шагая вдоль каменной дорожки парка, я начинаю искать более или менее не мокрую от недавнего дождя скамейку. Таковая нашлась, причём не сильно выходящая на дорогу, что очень хорошо закрывало от ветра. Сажусь, вдыхаю запах осени, открываю книгу и начинаю погружаться в мир детства Горького.

“…Бабушка кинулась ко мне и схватила меня на руки, закричав:

— Лексея не дам! Не дам, изверг!

Она стала бить ногою в дверь, призывая:

— Варя, Варвара!..

Дед бросился к ней, сшиб ее с ног, выхватил меня и понес к лавке. Я бился в руках у него, дергал рыжую бороду, укусил ему палец. Он орал, тискал меня и наконец бросил на лавку, разбив мне лицо. Помню дикий его крик:

— Привязывай! Убью!..

Помню белое лицо матери и ее огромные глаза. Она бегала вдоль лавки и хрипела:

— Папаша, не надо!.. Отдайте…”

Боже… Как жестоко и тяжело…

— Абсолютно с Вами согласен. Жестоко, — раздался голос над моей головой.

Испугавшись, я быстро оторвала свой взгляд от книги, посмотрела наверх и ахнула. Лицо человека я тотчас же узнала: пышные усы, слегка нахмуренные брови, серьезный взгляд. Это был Максим Горький. Собственной персоной.

— Я помню, — продолжил мужчина, — как это всё происходило. Как будто вчера. Я тогда, после того, как меня высекли, несколько дней хворал. Лежал вверх спиной на кровати в нашей с бабушкой комнате. Тогда, я помню, так был на всех в обиде, что впоследствии стал внимательнее относиться к людям и более чутко — к обидам и боли, своей и чужой…

Я вполуха слушала этот монолог и продолжала смотреть округлевшими от страха глазами и сидеть на скамье, сжимая в руках книгу. Мне было очень страшно.

“Невозможно, — думала я. – Он же давно умер! Невозможно! Точно помню: родился в 1868, а умер – в 1936”

— Как?! – выдохнула я, прерывая тем самым до этого момента говорящего собеседника. – Вы же не… Горький?!

Может быть, он просто похож на того известного писателя. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Смею Вас огорчить, но я, действительно, являюсь тем самым Максимом Горьким. Или Алексеем Максимовичем Пешковым, как Вам будет угодно, — ответил мужчина.

Я не понимаю: у меня галлюцинации или это чей-то розыгрыш? Ни то, ни другое предположения мне не нравились. Но вместо того, чтобы встать, обвинить человека в издевательстве и уйти домой, я подвинулась в сторону, приглашая мужчину присесть. Будь, что будет… Тем более, мне стало любопытно: правда ли то, что я вижу перед собой “того самого”?

Максим Горький присел рядом со мной и сразу же спросил:

— Вам нравятся мои книги?

Этот, хоть и самый простой вопрос, который можно задать в данной ситуации, показался слегка неудобным для меня. Ведь из списка Горького я ничего не читала. Кроме “Детства”. А про неё я уже говорила в самом начале рассказа.

— Не знаю, как Вам сказать, — начала я оправдываться неуверенно, — но мне не с чем сравнивать. Эта книга, — потрясла я “Детством” в руке, — является первой, что я читала и читаю из Вашего репертуара.

Мне стало очень стыдно за моё бескультурье. Что можно видеть по опущенному взгляду и покрасневшим щекам.

— Понятно, — выдохнул писатель. – Не понравилась?

— Скажу так: начало моего пути по Вашим книгам многообещающее.

Что я несу – непонятно даже мне. Но, как ни странно, этот ответ удовлетворил Горького.

— Свои романы и очерки я люблю, но иногда боюсь, — сказал мужчина, скрестив руки на груди. – Боюсь, потому что не знаю, что из этого будет. Что вырастет из человека, что это всё прочитает. Что он подумает, когда вникнет в суть моих слов. Как помню: в 30-е года 20 столетия опубликовал статью в “Правде”: “Если враг не сдаётся – его уничтожают”. Все говорили, что я позволял себе “заигрывать” с советской властью. А потом ещё этот заголовок стал девизом репрессий Иосифа Виссарионовича. Но вынужден сказать слова благодарности этому человеку, ведь Сталин обеспечил меня всем необходимым для жизни.

Горький замолчал. Неловкое молчание прервалось моим вопросом, ибо мне уже стало как-то неуютно смотреть на глядящего куда-то сквозь парк писателя:

— А Вам какие книги нравятся?

Максим очнулся из своего транса и, ухмыльнувшись, ответил:

— Помню, книги и всякую печатную бумагу я ненавидел до поры, пока не поступил на пароход в ученики к повару. Побоями и ласками мой учитель заставил меня убедиться в великом значении книги, полюбить её. «Предание о том, как солдат спас Петра Великого» — вот моя первая любимая книга. И с этого момента в моей жизни что-то перевернулось, и я начал читать всё, что попадало под руку. Даже был дневник, куда я заносил впечатления, выносимые из жизни и книг. Мальчишкой ещё был… Десять лет, не более.

— Как же Вы до этого жили? – спросила я, вздохнув. – Судя по тому, что я прочитала недавно в “Детстве”, было очень сложно. Дед…

— Не смейте, — прервал меня писатель, посмотрев на меня своими серьёзными глазами. – Я знаю, что Вы хотите сказать. Но не думайте так о нём. Он был строгим, не спорю, но справедливым. И одним из лучших родственников, что у меня были. Да, была Акулина Ивановна. Но именно дед показал мне ту жизнь, что ждёт меня вне досягаемости сказок, что рассказывала мне бабушка.

— Но он же Вас высек… И, как я помню, в книге было написано, что относился ко всем обитателям Вашего дома…плохо. Мог высечь за что угодно. Да и Вы его боялись. Тут даже было написано, — стала открывать я книгу, пытаясь найти нужную страницу, — Вот: “Я хорошо видел, что дед следит за мной умными и зоркими зелёными глазами, и боялся его”. И в самом начале написано, что “вы сразу почуяли в нем врага”.

Горький смотрел на мои махинации с книгой, а потом ухмыльнулся и сказал:

— Вы же не дочитали. Или забыли. Но, — он взял из моих рук “Детство” и начал переворачивать страницы.

Я ничего не понимала, если и так всё элементарно: дед был очень жестоким, и точка.

— Думаю, хотя бы этот отрывок, — продолжил Алексей Максимович, — покажется Вам вполне убедительным, чтобы поверить, что мой дедушка – такой, каких можно поискать.

Вернув раскрытую книгу мне в руки на нужной странице (причём на той, где я остановилась) и указав на нужные абзацы, мужчина со вздохом откинулся на спинку скамейки, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Я непонимающе уставилась на писателя, но всё-таки перевела свой взгляд на страницы книги и начала читать про себя.

Про то, как дед приходил мириться к Алёше, я помнила, но чем потом это всё закончилось – нет. Простил ли его внук? Мне самой было до сих пор непонятно.

“…Рассказывал он вплоть до вечера, и, когда ушел, ласково простясь со мной, я знал, что дедушка не злой и не страшен. Мне до слез трудно было вспоминать, что это он так жестоко избил меня, но и забыть об этом я не мог…”

Но, знаете, если дед способен был откинуть гордость и прийти просить прощения, хоть и таким способом, рассказывая про свою жизнь, то, несмотря на все его грехи, он не был таким уж и тираном. А просто, как и сказал собеседник, строгим. Кстати о Горьком.

Я повернула голову на писателя, и в тот же момент Горький открыл глаза и, улыбнувшись, сказал:

— Несмотря на то, что он был таким: суровым, ненавистным для меня поначалу, жадным, завистливым, иногда жестоким, он всё равно остаётся мне дедушкой. Возможно, его просто испортило то общество, в котором он жил: родители, начальники, дети, а затем ещё и внуки. Я не знаю. Он же, помню, меня и пытался на работу пристроить. На какую-нибудь: в магазин обуви, в ученики к чертёжнику… Терпел мои неудачи. Семи лет, меня, кстати, отдали в школу, где я учился пять месяцев. Учился плохо, школьные порядки ненавидел, товарищей тоже, ибо всегда я любил уединение. Заразившись в школе оспой, я кончил учение и более уже не возобновлял его. Но, тем не менее, как видите, я не безграмотен, — закончил тот, ухмыльнувшись.

Я до сих пор не понимаю, что это: розыгрыш, галлюцинации или всё же явь. Но мне до сих пор интересно узнать о чувствах Горького. Хотя бы о его семье. Это, по крайней мере, интереснее, нежели перечитывать книгу. Да и, наверное, в ней переданы не все эмоции, что Алексей Пешков испытывал практически полтора века назад.

— А какая была бабушка? Ну, Акулина Ивановна? – спросила я. – Вы ведь с первого дня с ней подружились. Когда вдруг Ваш отец умер, его заменила бабушка.

— Это правда, — начал Горький. – Она заменила практически всё. Отца моего, что так весело возился со мною, а потом неожиданно исчез, мать мою, считавшую меня причиной смерти отца, а потом, выйдя замуж второй раз, уже совершенно сдавшая меня в дом Каширина. Но я маму не виню. Это больно, когда теряешь близкого тебе человека или просто покидаешь его. А насчёт бабушки… Она была лучом солнышка, что пробивался в окно к Кашириным. Похожая на большую и мягкую кошку, она, несмотря на сутулость, двигалась легко и ловко. Помню, как она танцевала… Ох, детство… Она никогда ничего не скрывала, общительна была, говорила ласково, весело, складно и спокойно, даже если дед кричал. В то время, как вражда отравляла взрослых в нашем доме, и даже дети  принимали в ней живое участие, она не пыталась это всё остановить или тоже начинать кричать, ибо и так уже привыкла к этим войнам. О бабушке я всегда вспоминаю с чувством любви и уважения к ней… Имевшая своего Бога, близкого к ей. Растягивая слова и очень тихо, она говорила о нём… Другом ей был Он. Я знаю…

Горький остановился, переведя дух, и продолжил уже более строгим тоном:

— Вы, наверное, задаётесь вопросом: а что остальные родственники? Так я Вам отвечу: имея рядом с собой двух дядьёв, женатых и народивших детей, у меня никого не было, кроме бабушки и деда. Дядья мои любили жить широко, то есть много и хорошо пить и есть. Напившись, обыкновенно дрались между собой или с гостями, которых у нас всегда бывало много, или же били своих жён. Один дядя вколотил в гроб двух жён, другой — одну. Иногда и меня били. Это-таки и передалось моим братьям: и жестокость, и рычание, которым дядья пытались запугать дедушку, жалобно скаля зубы и встряхиваясь, как собаки, и подхалимство. Их всех нельзя называть моими родственниками… Какими же они были чудовищами и трусами…

— Из-за того, что убили Цыганка, выпустив крест, что придавил вскоре его? – прервала я монолог, ибо по щеке Горького уже начинала скатываться одинокая слеза, которая в любой момент могла потонуть в густых усах.

Алексей Максимович вздрогнул от этих слов, но совладал с собой, вытер тыльной стороной ладони щёку и ответил:

— Да. Убили.

Честно, я знала про эту историю с двумя братьями и третьего приёмного. И я не хотела снова тревожить ту рану, что была на сердце Алексея Максимовича. Но опять любопытство, что всё, что написано в книге, недосказано.

— Ох, — выдохнул он с улыбкой, больше похожей на вымученную. – Плачу. Как же давно я не плакал. В последний раз было, когда прочитал моей любимой свой последний роман: “Жизнь Клима Самгина”. Я вообще очень часто плакал над своими произведениями. А потом сам же и бранил, но первая реакция всегда была у меня одна – слёзы. А я и не стыдился их.

— А кем была ваша жена? Вы ведь упомянули слово “любимая”, — сказала я, но тотчас же спохватилась. – Ой, простите, мой нескромный вопрос. Если не хотите отвечать, то…

— Нет, что Вы, — улыбнулся Горький, прерывая мой поток извинений. – Это не секрет. Но для начала хочу Вас немного подправить… Для меня слова “жена” и “любимая” – не одно и то же. У меня в жизни было три любимых женщины. Поначалу, я женился на Екатерине Волжиной, работавшей корректором в “Самарской газете”, но, спустя некоторое время, любовь ушла, оставив после себя дружеские отношения с Катей и двоих детей на её руках. Я с ней так и не развёлся. А потом я увидел ЕЁ – Марию Федоровну Андрееву, актрису театра. Самая упрямая и независимая девушка. Она хоть и была замужем, но наши отношения она не скрывала. Ради меня, она разорвала отношения со своим предыдущим любовником, миллионером Саввой Морозовым, ушла из театра и увлеклась революционными идеями. Вот она какая была! Все окружающие удивлялись, как мы, практически абсолютно разные люди, могли жить вместе и, тем более, любить друг друга. Из светской львицы, актрисы и фанатика в области политики она стала финансовым агентом партии и изыскивала повсюду средства для революционной деятельности. За деловую хватку, умение «выбить» и достать Ленин называл Марию Андрееву «товарищ Феномен». Такая была женщина. Но из-за всех этих собраний и “высшего круга” она стала забывать меня. А я встретил другую: Марию Игнатьевну Закревскую-Бенкендорф. Она хоть и была на 24 года меня моложе (а тогда мне было 52), я пытался сделать ей предложение руки и сердца, на что она ответила отказом. Мария Федоровна не могла пережить, что человек, которому она отдала всю себя, запросто взял и выкинул ее из своей жизни. Она меня не простила. А весь остаток своей жизни я прожил со своей третьей любимой.

Рассказ Горького закончился, но я до сих пор пребывала в шоке. Ведь человек с такой жизнью не мог так спокойно говорить о ней. Злые родственники, неудачи с работой, сложные взаимоотношения с правительством, три женщины, двум из которых он просто разбил сердце. Боже мой…

— А «Предание о том, как солдат спас Петра Великого» я Вам всё-таки советую почитать, — прервал мои размышления и переваривание всего, что было сказано писателем. – Очень интересная книга… Где-то она у меня тут была.

Он начал рыться внутри своего пиджака, пока не вытащил на свет немного потрёпанную книгу.

— Вот, — выдохнул Горький, улыбаясь и передавая мне её. – Дарю.

Я дрожащей (то ли от волнения, то ли от холода) рукой взяла книгу и неровным голосом поблагодарила Горького.

— Да и кстати, — словно что-то вспомнив, выкрикнул Максим, — Не забывайте меня, пожалуйста. Хоть я и видел, что обо мне до сих пор помнят: дети ходят в дом моего деда, памятник на улице Горького стоит. Да и ранее Нижний Новгород назывался городом Горьким. Но ведь любое событие может случиться, что способно разрушить материальные памятники. Прошу Вас, не забывайте обо мне. Книги – моё всё. Не делайте так, чтобы вся моя жизнь оказалась напрасной.

Я взглянула в глаза писателя и улыбнулась, понимая, что Горький так говорит, потому что хочет, чтобы его произведения не остались забытыми, память о нём жила хотя бы в книгах.

— Хорошо. Я буду помнить, — проговорила я, снова уставившись на лежащие передо мной “Предания”.

И тут я вспомнила свои прогулки рядом с памятником Горького, экскурсии в домик Каширина (до сих пор помню, как там было тесно), моё первое сочинение по книге “Детство”, которое я пыталась написать тогда, несмотря на моё равнодушное отношение к книге. Всё.

Невольно, разглядывая потёртую со временем обложку, я взглянула на свои наручные часы и не сдержала удивлённого вздоха:

— Три часа я уже здесь! Месье, простите, мне… — остановилась я на середине предложения, начиная оглядываться по сторонам, — …пора.

Максима Горького нигде не было. Место на скамейке пустовало, так же, как и парк вокруг меня.

“Неужели сон?” – подумала я, поднимаясь со своего места и держа в руках свои вещи.

Почему вещи? А потому что, в руках я держала, помимо “Детства” Горького, ещё и “Предания о том, как солдат спас Петра Великого”, что, как и было “во сне”, подарил мне Алексей Пешков.

И именно эта книга указала мне на то, что всё происходящее ранее не было плодом моего воображения.

 

 

 

 

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *